http://deutsche-allgemeine-zeitung.de/rus/index.php?option=com_content&task=view&id=1321&Itemid=49

Пока меня не было в городе, появилась рецензия на мою книгу. А вернее - отклик. И отклик того сердца, которое чрезвычайно дорого для меня.
Рецензию написал Герольд Карлович Бельгер, писатель из Алма-Аты. В Казахстане он настоящий духовный гуру. Такое сегодня бывает чрезвычайно редко - далеко не все, даже талантливые писатели воспринимаются, как авторитетные люди.

Я приходила к Герольду Карловичу в гости всегда минута в минуту, и он догадался, как мне это удаётся, в гостях-то у необъятной Алма-Аты...
Однажды жду на лавочке во дворе нужного срока, чтобы зайти в дом и в лифт, а Герольд Карлович с балкона и кричит: "Вижу, внучка, как ты сидишь на лавочке и ждёшь!..".

Зваться названной внучкой Герольда Бельгера (по его инициативе и из его уст) для меня одна из самых почетных наград в жизни...

Герольд Бельгер нередко в своих статьях резкий и жесткий критик. А мне повезло с его ЛЮБОВЬЮ.

Участвуя в проекте Министерства регионального развития по поддержке культуры российских немцев, неделю жила по чудесному графику: работа (в подмосковном пансионате) продолжается по 14 часов в сутки, с перерывами только на еду, но эта работа была такой интересной и разнообразной, а иногда граничащей с творческим отдыхом, что я практически не уставала и жила тем полноценным настоящим моментом. Жизнь, полная эстетического и нравственного наслаждения.
Рядом были хорошие люди. Мне понравились люди, с которыми я работала бок о бок. В два часа ночи они ещё порой работали, а в семь утра уже бодро говорили: «Доброе утро!»
Я не сомневалась, что по программе одновременно можно обучить слушателей теории стиховедения и перевода, истории российско-немецкой литературы, завести с ними серьёзный разговор о Рильке и Ницше, сопоставить немецкие оригиналы и русские переводы, написать сценарий литературного вечера и показать его на нескольких сценах, выезжать в Москву в музеи и на встречи с писателями. Но при этом каждый день писать собственные стихи - вот в этом сомневалась! А получилось именно так.
Я уже в Москве. И пока не расплескала это удивительное состояние ни на каплю… Надеюсь сохранить его надолго.

Литературно-музыкальная композиция и мини-спектакль "Дом" на сцене Московского дома национальностей ("Всероссийская школа творческого мастерства российских немцев")

Вчера на семинаре российских немцев от Министерства регионального развития был день живописи и театра. Художники расписали мне рисунками руки (боди-арт), клоунесса нарисовала кошачьи усы, а я с самым серьёзным видом продолжала работу с секцией литературы, готовя поэтический вечер. Мы показали его сегодня в Доме национальностей на Новой Басманной. Открывая вечер поэзии, построенный мною самой на высокой, серьёзной ноте, я вдруг вспомнила про усы... И в душе заулыбалась.

Мой соведущий "круглого стола" кандидат пед. наук К. Матис




Исследователь немецкого шванка И. Десятникова

Голубчик мой, Варинька!

Посылаю вам винограду немного, душечка; для выздоравливающей это, говорят, хорошо…

(“Бедные люди”)

2001 г.

Нервные окончания моих пальцев дышали комочком глины, из которого я скатал сейчас маленький шар, – кожа заметно откликалась на зов глины, не покалыванием, не раздражением, не физическими, но какими-то ментальными слоями эпидермиса. С ранних лет я мечтал о таком контакте с материалом. Я подбросил шарик на ладони...
Мастерская Эмиля была просторной, тёмной, из углов и со стен глядели пустыми глазницами бедные Йорики (Эмиль одно время бредил идеей скульптурного образа Гамлета и начал изображение с вариантов детали – черепа шута в колпаке), куртизанка Нана с наливной грудью, бронзово-смуглый Рабочий в каске до самых глаз, красавица Кармен с длинными металлическими кудрями. Их было много, и казалось, что живые они, а не я, раздавленный пережитой сегодня драмой.
Когда я зашёл в мастерскую, то едва не закричал. Обнажённый Эмиль с кустистыми волосами на груди и ногах, голая белокожая Рита… Они были скульптурны в своём завораживающем любовном ритме (он лежит на грубом дубовом столе, одна нога вальяжно согнута, она же, мой хрупкий белогривый ангел, восседает на его чреслах), как восковые механические куклы – ра-а-аз, её тело насаживается на кол его страсти, два-а-а, он отпускает её парить к небесам, ра-а-аз, два-а-а… Я тихо вышел. Впрочем, моя осторожность была излишней – она была погружена в него, он растворился в ней. Я закурил, обжигая пальцы, опаливая ресницы.
Через полчаса я вернулся к ним. Голубые глаза Риты, её испуг (“А вдруг бы он зашёл раньше?”), взгляд, метнувшийся к Эмилю. Татарские скулы Эмиля, древний прищур, доставшийся ему от какого-нибудь из прапредков, кстати, тоже охочего до русских жён. Я – третий лишний.
У Риты сегодня самолёт в полночь. Она летит в Париж, куда несколько раз в месяц сопровождает делегации или туристов: как-то и я взял турпутёвку во Францию и познакомился с милым экскурсоводом-переводчицей Ритой, хрупкокостной красавицей, пострелёнком, смешливой девочкой. Теперь это диво ускользало из моих тонких ладоней в жилистые руки моего друга.
– Ты, Витя, проводишь меня в аэропорт? – Рита робко заглянула мне в глаза и тут же отвернулась.
Я медлил с ответом, боясь, что сорвётся голос. Эмиль прямо уставился мне в лицо.
– Конечно, – глухо произнёс я, подошёл к дубовому столу и провёл ладонью по его шероховатой поверхности. Я представил грубые занозы на спине Эмиля и нервно вздрогнул.
– Ну, ребята, мне пора, – засуетилась Рита, теребя лёгкую ткань фиолетовой юбки. – Я ещё вещи не уложила, а лететь на целых шесть дней. Витька, да что с тобой? – её пухлые губы прикоснулись к моей щеке. Я отдёрнулся. – Какая оса тебя укусила?
– Всё в порядке, Рита.
– Заезжай за мной в десять. О'кей?
– Угу.
Рита подхватила свою сумочку, показавшуюся мне излишне кокетливой, и вышла из мастерской.
– Я видел тебя, Виктор, когда ты входил сюда, – честно и как-то невыразимо угрюмо сказал Эмиль. – Извини.
– Зачем тебе она? – просто спросил я.
– Зачем она тебе – лучше ты мне ответь! Она сама пришла сюда, и, хочешь верь, хочешь не верь, на ней не было нижнего белья. Запах французских духов, тонкая фиолетовая юбка, сиреневая майка. И сумочка с презервативами.
– Она любит тебя? Давно?
– Какой ты дурак! – возмутился Эмиль. – О какой любви может идти речь? Я не подпускаю к своей душе мартовских кошек.
Я ударил его по щеке. Как девчонку. Нет, как девчонка. Он отпрянул, но не закипел, взял себя в руки.
– И тебе советую не подпускать, – тягуче произнёс Эмиль. – А чтобы ты понял это раз и навсегда, я расскажу тебе, как ЭТО произошло. Тебе интересно?
– Нет.
– Но я всё равно расскажу. Она пришла ко мне сегодня в час дня…
– Замолчи!
– Она как бы шутя попросила нарисовать её голой. Я сказал, что я не художник, а скульптор. “Тем более, – ответила она. – Изваяй меня, я очень красивая”. Дальше, милый, ещё интереснее.
– Мне это неинтересно.
– Она стала задирать перед юбки. И постепенно подняла до самого пупка. Волосы на лобке у неё светлые, такой золотистый пушок…
– Заткнись!
– Сказала, что с тобой ей скучно, что ты однообразен в постели, словом, ты не художник.
– Пусть, – я обессилел от всей этой истории.
Эмиль принялся готовить для работы глину. Она была изумительно белой.
– Будешь ваять Риту? – горько усмехнулся я.
– Я ценю твой юмор, – он вытер лоб запястьем. – Я бы никогда не лёг с твоей женой, даже если бы любил её… Но Рита тебе не жена, Рита дешёвка. Ты только послушай. Она взяла…
Два часа я сидел возле него и следил за руками скульптора. Когда Эмиль открывал рот, я умолял его замолчать: “Мне и так плохо”. Он долго не унимался, но, наконец, затих, заворожённый глиной в своих руках.
– Эмиль, проводи Риту в аэропорт. Я прошу тебя.
– У меня нет времени.
– Проводи её и расскажи, что я вас с ней видел. Я прощаю и прощаюсь.
– И со мной? – в татарских глазах его засветился явственный испуг. Мне это понравилось.
– Конечно, нет, – я пододвинулся к Эмилю вплотную. – Иди, друг.
Через пятнадцать минут он ушёл, вымыв руки. Глина всё же забилась под его ногти, в поры кожи – моё сознание не оставляли библейские аллюзии. Да и разве Эмиль не Творец? За один вечер он сотворил из моей любви глиняные осколки. Как хрупка глина, из которой сотворён человек…
Шарик глины ещё раз подлетел на моей ладони и плюхнулся на пол. Я поднял его. Падение выдавило на глине кое-какие отметинки, и шар стал похож на голову – вот один глаз, а это бровь над другим, не существующим глазом, а здесь могла бы быть ушная раковина, а не её жалкий эскиз. Я принялся за работу.
Вместе с Эмилем мы учились в художественной школе. Я мечтал стать художником или скульптором, Эмиль – нет. Но, увы, мне не было дано умение творить. Художественное развитие моё остановилось на умении намалевать букет (или цветовое пятно) сирени, а в быту – склеить картонного коня или вылепить пластилиновых солдатиков братишке, виртуозно вырезать ёлочные украшения и гирлянды. Одарённый Эмиль по настоянию педагогов не оставил детское увлечение. Он окончил престижный институт с дипломом скульптора и стал затем городской знаменитостью. Отсюда и обострённый интерес женского пола к нему – известному скульптору, да ещё и такому породистому тридцатилетнему красавцу.
Как ни странно, но сегодня пальцы слушались меня превосходно. Белая глина пела под моими руками. Я вылепил человечка – пропорционально сложенного, большеглазого, прямоносого мужчину. Ростом он был сантиметров пятнадцати, не более. Белые волосы откинуты со лба. Лицо гордое, открытое. Я положил его на дубовый стол и немного полюбовался. Чего-то не хватало глиняному человечку для цельности. Я поднял с пола Ритину шпильку и сделал ему пуп.
Когда я проснулся (а заснул я, облокотившись о тот же стол), то от удивления сильно закричал. Это испугало глиняного человечка, сидящего на книге Эмиля – “Скульптура Древней Греции”. Меня же испугало и обрадовало то, что он был живой. Он закрыл руками уши (значит, они слышали!) и тихо произнёс: “Не кричи”. Я снова закричал. Он встал.
Слепленный из белой глины, человечек сейчас явно был из живой плоти – как настоящий человек, только раз в двенадцать уменьшенный. Очень красивый (что вызвало у меня чувство едва ли не отцовской гордости за своё творение), ладно сложенный, изящный. У него были белые кудри и нежная-нежная кожа.
Вероятно, его смущала нагота, он сжимался, вновь норовил присесть. Я вспомнил, что уделил особое внимание вылепливанию его половых органов, они были восхитительно рельефны. Я взял его к себе на ладонь, поднял поближе к глазам и стал внимательно рассматривать целиком. Человечек напряжённо молчал: чувство стыда исчезло перед страхом высоты. У моего Адама были умные синие глаза, ровные зубы, благородный профиль. А фигура просто загляденье: в моём сознании в период творения, видно, витали Аполлоны из Эмильевой книги.
Я поставил его на стол и спросил: “Ты хочешь есть?” Он кивнул головой поспешно, но всё же с достоинством. Я судорожно вспоминал Свифта – из чего ел и пил Гулливер в стране великанов?
Его нужно было и одеть. Я вынул из кармана вполне чистый носовой платок. Глиняный человечек вопросительно взглянул на меня. Я взял ножницы, свернул платок вчетверо, вырезал горловину и положил одёжку возле человечка. Он тут же продел платок через голову, как хитон. Я подал ему нитку, он подпоясался. Через время он насытился крохотными кусочками колбасы, сыра и хлеба, которые я отщипнул от Эмильевых запасов. Попил соку из крышки от флакона с лекарствами – он держал её двумя руками, как колодезное ведро.
– Откуда ты взялся? – начал я допрос.
– Не ты ли вылепил меня вечером?
– Но я лепил игрушку!
– Я и есть твоя игрушка, – горько сказал он. – Или нет?
– Ты живой?
– Любое настоящее произведение искусства живое.
– И статуи Эмиля живые? – удивился я.
– Не все. Шедевры – да. Но они оживают только перед Создателем, – он говорил живо, со знанием дела.
– Эмиль мне ничего не рассказывал.
– Но разве ты расскажешь ему обо мне? Ведь для него я буду лишь антропоморфным куском глины. Кто тебе поверит?
– Как тебя зовут? Меня Виктор, – совершая церемонию знакомства, я едва ли не протянул ему руку, но вовремя остановил себя.
– Тебе решать, как меня будут звать. Ты мой Создатель.
Раздался звук шагов, это, видно, возвращался Эмиль. Я снова бросил взгляд на Адама: на столе лежала изящная глиняная статуэтка в моём носовом платке. Уж не галлюцинации ли у меня на нервной почве?
Эмиль пришёл не один. С ним была Цецилия, по паспорту Ирина – актриса местного театра, милая круглоглазая девчонка лет двадцати трёх. Она явно благоволила ко мне, и Эмиль привёл её, как видно, развеять мою грусть-тоску.
Мы выпили вина из длинных фужеров на витых ножках. Затем из них же водки. Эмиль закурил трубку, ему это очень шло. Цецилия отправилась в туалетную комнату.
– Как Рита? – коротко спросил я.
– Я не провожал её. Просто позвонил и сказал, что ты её прощаешь. Она заплакала.
– От унижения, что ли?
– Наверное. Хотя, может быть, ей будет плохо без тебя. Её больше никто не любит, – Эмиль медленно закрыл свои небольшие, но бархатные, с поволокой глаза, рука с трубкой повисла в воздухе.
– Эмиль, а вот эта женщина – славная толстая Нана – не пристаёт к тебе по ночам?
Он вздрогнул, распахнул глаза. Неужели всё это – оживание произведений искусства – правда?
– Не пристаёт. Ты здесь случайно уже не заливал горе спиртом?
Вернулась Цецилия, села, пахнущая духами, рядом со мной. Рот её был накрашен свежим слоем помады, щёчки чуть подрумянены. Я обнял её – женщину, желающую мне нравиться. Эмиль пошёл искать себе ночлег в соседнюю комнату.
Мы с Цецилией пили, пили, я обнимал её, зацеловывал, называл Ритой (она поправляла – меня зовут Ирой), Маргаритой, Марго, Гретхен… Её волосы цвета пережаренного каштана проникали в моё горло, меня от них мутило, она же специально брала в рот мои довольно немытые пряди, с наслаждением обсасывала их, стонала… Я выпил так много, что Цецилия раскачивалась передо мной, хотя, быть может, так оно и было в любовном безумье, я кричал: “Я люблю тебя, Рита!”, и тут пришла Рита, из-за меня не улетевшая в Европу с туристами, а я, мокроволосый, лежу на дубовом столе, на спине занозы, и на мне нагая Цецилия, и Рита ушла, рыдая, всё в той же фиолетовой юбке… А свидетелем всего этого на краешке стола был глиняный человечек, бред моего воспалённого воображения, он со страхом и жалостью смотрел на мой жизненный бедлам, он, кажется, молился мне: “О Господи Мой, опомнись! Ведь Ты, Боже, и за меня теперь ответственен перед природой, перед совестью, перед Собою…”. В моей голове всё помутилось – люди-скульптуры, живая глина…
“Цецилия, ты слышишь, что говорит эта кукла?” – сумасшедше закричал я, подступая к любовному апогею. “Что ты, милый, о ком ты?” – она произнесла эти слова отрывисто, как дыхательную гимнастику. “Ты разве не видишь, что он живой?” – я указал пальцем на своё творение. “Нет же, это фигурка из глины”. Я ударил кулаком по Адаму. Мы втроём одновременно закричали и после недолгой борьбы затихли.
…Наутро я проснулся в своей спальне. Потянулся обнять Риту. Где же ты, моя девушка-одуванчик с маленькой грудью и маленьким сердцем? И приснится же такая катавасия про глиняного человечка! Надо бы сделать той Цецилии из театра предложение: такие сны, вероятно, не что иное, как желание отцовства.
Я с трудом встал, нашёл свой пиджак. Достал из кармана сигареты и зажигалку, бросил пиджак на кресло. Что-то ударилось о деревянный подлокотник. Я вновь схватил пиджак в руки. В другом кармане лежал изувеченный глиняный Адам – он был сломан пополам, голова сплющена. Носовой платок-хитон был весь пропитан запёкшейся кровью. Я вспомнил, что убил человека.

"Когда мне было 36 - я был озарён Промедлением. Медленность для меня стала с тех пор принципом жизни и принципом пера".

Петер Хандке

Статья о поездке в Армению на форум переводчиков в "ЛГ"

http://www.lgz.ru/article/10787/

«Где твоё Ч.Ю.?» – расхохоталась моя знакомая, с которой мы шли час назад по московской улице. Чувство юмора у меня всегда с собой. Но  я остановилась, как вкопанная:  нищий, мужчина средних лет, точный возраст не определить, потому что он… в ватно-марлевой маске по глаза. Но, конечно, не это меня поразило. А то, что рядом – люди. И вовсе не жаждущие помочь. Кто-то тычет в него пальцем, кто-то смеётся в голос, а кто-то…  даже фотографирует. Один парнишка с полупрофессиональной «цифрой» даже присел, чтобы поймать хороший ракурс. Зачем? Поставить в блог чужое горе?

И такие интеллектуалы, уверена, найдутся. Ах, как тонко мы видим мир!

 

А разве трудно понять, что нищий не боится инфекции. Он просто не хочет, чтобы видели его лицо.

 

И он не хочет всегда стоять здесь с протянутой рукой. Он просто попал в беду. Остатки чести для него не менее важны, чем деньги в протянутой фуражке.

В августе видела сцену: безрукий мальчишка лет 17 в метро, пустые рукава рубашки. Возле него коробка, люди бросают туда деньги. Но нищего обступила группка сверстников – им показалось, что руки у него есть, но он их спрятал за спину. И они содрали с него рубашку. Рук не оказалось.  

О книге Александра Уланова "Перемещения +"

Когда самый статичный образ начинает разбег («кем улитка пружина пруда заведена»), невольно становишься в позу бегуна на старте. «…отставая на бабочку следуй за ней». В названиях книг Александра Уланова уже живут динамичные образы («Направление ветра», «Волны и лестницы»). И в новой книге движение продолжается.

«Перемещения +» – пожалуй, нет более точного названия, отражающего особенности поэтической личности Александра Уланова. Поэт и его лирический герой релятивны в пространстве и во времени: в одном месте находятся (или не находятся) «кипячёный китай» и «зооморфный подвал тугоплавкой москвы» («Москва в пути / что везде означает сплошной Китай»), в одном времени живут «ты» и шумерский царь («что ты делал в день когда погиб Гильгамеш»).

Аннотация к книге сообщает о том, что автор «живёт в Самаре, Харбине, Подмосковье и др.», и это правда в той же мере, в какой аннотация не является художественной частью книги. Уланов неуловим, и текст его не поддаётся неутомимому копанию на одном месте, а растекается по вольным дорожкам горизонтальной строки и вертикальной рифмы (когда её допускают в стих). Словно по тем расширяющимся полоскам света, что изображены на обложке книги.

Считывать важные смыслы в «Перемещениях +» возможно, не рассматривая текст как предназначенную лично для тебя «шифровку», но оставив в покое «удобное»  восприятие синтаксических связей в тексте, освободив себя от косности привычного и начиная становиться самим собой. Если перевешивает раздражение (к примеру, из-за намеренного изменения грамматики и синтаксиса в книге), то его причины стоит искать только в себе.

Ведь Уланов – отличный помощник читателю, подсказчик ему. Поэт даёт нам в руки крепкие, как лески, нити смыслов. Только тяни вперёд и наслаждайся, предвкушая, какую добычу на конце лески подготовило для тебя твоё собственное воображение. Ловец смыслов, читатель Уланова – со-творец, со-рыбак, со-перник.

Поэт ставит рядом слова: «жертва богу яблоко взгляд и дым», а между ними оставляет богатый улов смыслов. Скрипка дана в руки, но насладиться её звучанием сможет лишь тот, кто умеет играть на ней. Книга Уланова заиграет в воображении тех, кто понимает или захочет понять, как рождается поэзия. Нередко лакуна между словами уже частично заполнена, искра третьего смысла рождена и запечатлена на бумаге: «Полочки палочки кухонный барабан…».

Уланов не скрывает свою методику письма, а, наоборот, рождая из читателя соавтора, обнажает её. И делает это различными способами.

 

Создавая (оставляя) синтаксическую неоднозначность:

 

Над кофейной гущей ветер проносит змей

их? его? или ветер несут?

 

Предоставляя читателю право самому мысленно расставить знаки препинания, порой по принципу «казнить нельзя помиловать»:

 

…изгибаются рыбы в ладонях лежат слова

 

…находя друг друга в открытых ладонях держа

 

Прибавляя смыслы путём прибавления букв, создавая зримые варианты:

 

останови (в) слова распространив края

 

Играя подобиями идиом:

 

…разбирая пастель

 

Разрешая продолжить строку (причём давая лёгкое задание):

 

Глаза и улыбка, больше ничего на лице, да и не надо. Чтобы остановилось сердце у того, кто.

 

(Читатель продолжит: «у того, кто любит». – Е.З.).

 

Стыкуя однокоренные слова:

 

…не боясь бояться и ожидая ждать

 

Перебирая ударения, словно струны:

 

… – сто́ит ли знать, что в этом полдне превосходит восторг? Стои́т ли знать полевых цветов?

 

Александр Уланов многообразен и поэтому ещё более притягателен для читателя-соавтора. Его поэзия, как из щедро протянутых ладоней, питается из различных ипостасей его личности, допуская вкрапления в русскоязычную ткань стиха английских слов и выражений (Уланов-переводчик), инициируя диалог с читателем как рождение интриги, интереса, провокации (Уланов – плодовитый и интересный критик), создавая логически живущую структуру (Уланов – кандидат технических наук).

Поэт называет свою книгу «четвёртой книгой стихов», но «Перемещения +» – это книга стихов и лирической прозы (прозаических миниатюр). В прозе Уланова, в отличие от его стиха, всегда расставлены знаки препинания, что указывает на программность в сознании автора «Перемещений +» двух типов художественной речи, причём программность формальную, основанную на константных их отличиях – ритме и графике, а также на доминантах стиха. Так, для Уланова важно преобладание в его поэзии строфы, а также эксперимент с фоникой, к примеру, с согласной рифмой в нечётных строках стихотворения «медленно падает волос выпущенный ладонью…»: «ладонью» – «ожиданье», «открытый» – «обороты», «трубы» – «рыба». Но в смысловом поле книги и стих, и проза – одно большое произведение, метатекст.

Исчезающие (надолго) и вновь возникающие знаки препинания, заглавные буквы, изредка оживающие в начале всех поэтических строк или только в начале строф, или в абсолютном начале текста… Почему такое мерцание? Уланов в достатке владеет способностью создавать реалистические произведения, как художник-авангардист – виртуозные зарисовки с натуры. Для читателя в книге подготовлены не только графические и синтаксические аргументы, но и каскад поэтических сентенций, написанных без головокружительных смысловых сальто: «кто желает праздник найти старается праздником быть», «каждый с кем говоришь на тебе оставляет след», «для рисунка пыль на стекле для письма песок или снег», «легче труп оживить чем забытый труд», а порой и созданных словно бы с предельным снисхождением к читателю-новичку: «пусть листы превращаются в бережных птиц».

Рядом с лирическим героем – «те кто молчат с тобой бабочка ящерица пустота». Рядом не люди. Люди – в бинокле его мировоззрения. Он, сторонний наблюдатель, самодостаточный в своей поэтической скорлупе, не ищет человеческой поддержки, потому что склонен давать и любоваться, а не брать и ждать восхищения. Впрочем, это то, что видно на поверхности. Но и это – явный признак силы и гармонии. Лирический герой не один. Но чтобы ярче почувствовать вспышки любви к себе, защиту и покой, поэт очеловечивает неантропоморфные образы («усталость ив», «угловатый холод», «несерьёзный кленовый сироп») и – особенно настойчиво – овеществляет эфемерные явления природы («кожу снимает потерянная метель», «наклонился ровный пустой свет», «ветер изношен до дыр», «замыкая воздух между пальцев»). Так поддержка мира становится ощутимее, крепче.   

Эта кровная дружба с животными, растениями, явлениями природы взаимна («выслушай мышь между длинных ногтей»).

Уланов находит анималистические, флористические и другие природные аналогии в своих чувствах, во внешности дорогой сердцу женщины, видимой словно издалека («ящерицей тепла угадывая наклон», «приближаясь в реке каштановой плыть легко»).

Александр Уланов – мастер мини-образа. «Ручные ягоды», «ты в башне из яблок», «кожа яблока неодетого»,  «между чугунных вишен и кислых скал»,  «магнитное поле для стальных опилок воды и речи», «теплее пальцев язык»… У поэта есть излюбленные, настойчиво всплывающие мотивы – «чай», «раковинка», «бабочка», «змея»… По мини-образам, как по сегментам моста, по прутьям, из которых сплетён соломенный каркас, читается динамичная книга Уланова.

Крайне редко стихотворения А. Уланова воспринимаются как сконцентрированные в себе капсулки. К примеру, автономно стихотворение «Хриплый холод на коросте сна…», в котором воссоздан уникальный образ болезненной бессонницы, рождённый мотивами съедающих «цвет» «клея и кислоты», «человека», проглоченного «дрожью потолка», «ртутных пушинок на окне», «опухшей двери», «варёной кровати», «плавленого сырка мозга». Но в отличие от подобного замкнутого художественного мира, практически все произведения Уланова своими частями живут в других текстах книги – нет, не только интертекстуально, а именно физически, их полное рождение происходит только при знакомстве со всей книгой. Словно бы прутья моста расположены не по порядку.  

 

помощь помеха одно и то же осколки мосты

 

В «Перемещениях +» – стихи, «написанные без разрешения», «ворованный воздух» (по эпиграфу из Мандельштама, предпосланному к книжной серии, в которой увидели свет «Перемещения +»), и они живут по своим законам, не важно – внутри ли цикла, растворённого в книге (цикл «Сплошной Китай»), или капсулкой бессонницы. 

«Даже если проснёшься с цветком в руке», а, может, и с веточкой лавра, ловец смыслов, осознай, что это метафора, просто она – конкретна. Верь в неё, и тогда произойдёт «встреча на берегу руки», которую вызвал к жизни Александр Уланов.

Включила в программу Академии поэтов - российских немцев (Москва, 21-28 ноября) лекции, семинары, мастер-класс, встречу с писателем, посещение музея и др. Организуем на сцене литературный вечер...
Книги, статьи, очерки... Теория - это хорошо. Я так всегда считала, ведь к письменному источнику можно обратиться в любое время... Но воспитать тех, кто потом расскажет другим о твоих устремлениях, - это особое преображение жизни. И редчайшая удача. 13 лет в вузе и в лито дали это понять.

11 декабря приглашаю на свою лекцию "Литература российских немцев как фактор их самоидентификации", которая состоится в фонде "Русско-Немецкий Центр Встреч" в Санкт-Петербурге по адресу: Невский проспект, 22/24 (с 9.30 до 13.00).

Как модератор приглашаю на "круглый стол" "Роль СМИ и литературы в изучении немецкого языка",
который состоится 29 октября 2009 г. в 15.00 в Немецком культурном центре им. Гёте по адресу: Москва, Ленинский проспект, 95а.

             В АРМЕНИИ

 

Когда ложишься спать,

между землёй и небом

в воздухе возникает хачкар*.

 

Его все видят,

но сказать о нём можно только в стихах.

 

Он межевой знак.

Знак водораздела между правдами.

 

Кто-то видит светлый крест,

кто-то – тыл холодного камня,

а кто-то – ребро падающей на него плиты.

 

Вчера Сергей Захаров открыл сезон в Московском государственном театре эстрады. Полон сил, улыбчив, искромётен, рад зрителям, и зрители очень рады ему... Во втором отделении исполнил ряд песен Муслима Магомаева.
Замечательный оркестр сопровождал Захарова!

Сегодня Международный день музыки. Надо часть дня посвятить музыке!